Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

Война с саламандрами


Название памфлета Карела Чапека, написанного в 1936 году, стало символом игнорирования смертельной опасности, беспечности людей по отношению к поначалу безобидным существам.

0001


Название пришло на ум после появления в интернете агрессивных статей против блоггеров-сторонников Саакашвили. Авторы этих статей, как водится, из бывших комсомольцев и шеварднадзевских чиновников, некоторые из которых и сегодня не спешат вернуться из Москвы, чтоб дышать вольным воздухом обновленной обнуленной Грузии.
Сегодня они еще сильно отстают в интеллекте от интернет-сторонников Саакашвили, поэтому, как правило, их статьи просто принимают за стеб, как, например, статью Арно Хидербегашвили ``Диверсанты Интернета``.
Достаточно видеть, что один из всего двух комментариев под этим шедевром, написанном в духе журнала Крокодил начала 50-х годов прошлого века, сделан одним из обличаемых в статье злодеев, который принял эту писанину за пародию и решил и дальше похохмить.
Еще один ветеран невидимого фронта проявил вирутальную агрессию-
Гулбаат Рцхиладзе, который заявил газете ВЗГЛЯД по поводу годовщины войны в Южной Осетии-`` Многие грузины считают, что русские войска должны были свести счеты с преступным грузинским правительством``.
Он имеет, как и вышеупомянутый Арно, свой информационный сайт, который, правда, также читают и цитируют пока что исключительно ради прикола.
В грузинском секторе подобное по тону и патетике обращение ``К Крысам Интернета`` было опубликовано журналисткой Наной Девдариани, той самой, которая в последний год правления Шеварднадзе была председателем Центризбиркома , и которая только после угрозы уголовного преследования со стороны оппозиции признала, что выборы были сфальсифицированы.
Скорее всего, этого она Сакашвили так и не простила и затем охотно ругала в российской прессе его кровавый режим, а в одном из последних интервью безаппелляционно признала участие Гиви Таргамадзе в финансировании российской оппозиции, чего, кстати, не смогли доказать сами российские спецслужбы.
И вот, в своем самом свежем открытом письме к грузинским блоггерам, которых она называет крысами, в частности, пишет-

``... враг ли я грузинского государства? Да! Во-первых, потому, что у того государства, который строил Саакашвили, нет ничего общего с моей родиной, во-вторых- оно не грузинское, а в-третьих, государство, которое обьявило войну собственному народу и своей истории- не государство, а банда. ``

Вот такой вот пафос, опять же из глубины советской журналистики, которую изучала в молодости Нана Девдариани.
Внезапная и одновременная активизация проиванишвиливских сил в интернете говорит о многом. Во-первых, стало заметно влияние социальных сетей на обшественное мнение, и интеллектуальное преимушество здесь явно на стороне Саакашвили.
Во-вторых, стало просматриваться централизованное управление в действиях бригадников от грузинской мечты- и взялись они, в том числе и за русскоязычный сектор- многие известные блоггеры получают прямые угрозы.
И вот повылезали на свет не крысы, а саламандры. Саламандры Чапека, на которых никто не обрашал поначалу внимания, и которые натворили потом кучу бед.
Новоявленные бригадники по своему если не развитию, то хотя бы по стилю бесед пока что действительно ничего, кроме брезгливости не вызывают, но всегда есть опасность, что они будут развиваться по описанной в памфлете Чапека схеме.
Поэтому, как бы не было смешно и противно, реагировать надо.
Поскольку пропустили и так уже столько всего, что надежды на скорое решение проблемы все меньше.

Наверное, все так и было....

ГЛАВА ОДИНАДЦАТАЯ ИЗ ПОВЕСТИ В. СУВОРОВА ``КОНТРОЛЬ``

Громыхает будильник, как якорная цепь по броневой палубе крейсера.
Первая мысль: расстрелять будильник и бросить в расстрельную яму.
Вторая мысль: кнопочку нажать.
Нажала и долго сидела на краю, завернувшись в одеяло. Потом посмотрела на
будильник и испугалась - 3 часа 23 минуты. По коридору - в туалетную комнату.
Женский умывальник пустой. Одна. Умылась, причесалась. Сапоги с вечера
вычистила и воротничок на гимнастерке с вечера свежий пришила. Потому долго ей
собираться на пришлось.
В столовой тетя Маша-повариха водку разливает. Если исполнителей в три
поднимают, так тетю Машу когда. Хорошая повариха тетя Маша. Дело свое крепко
знает. И добрая. Повар вообще должен быть добрым. Повар должен душу свою в
блюда вкладывать. Да и вообще все добрыми должны быть.
Постаралась тетя Маша: сосиски в котле дымят, булки жаром пышут - только из
пекарни, картошки нажарила три сковородки, огурчиков нарезала хрустящих,
капусты с луком. Сама водочку разливает. Бери всего сколько хочешь, а водочки
- по сто граммов.
- Вот твоя порция, девонька.
- Да не пью я, тетя Маша.
- Так ведь положено, доченька, в такой день для спокойствия души.
- Спокойная она у меня.
- И не страшно?
Не поняла Настя:
- А чего бояться? Вроде не меня сегодня расстреливать будут.
А со всех столов хохот да шутки: вот, мол, какая нам смена идет, даром что
непьющая.
Зарделась Настя, глаза опустила.
Разместились в машине, хохот, смех. Лица все знакомы: те самые парни, которые
на заводе "Серп и молот" из себя пролетариев корчили, в тридцать глоток
сознательность демонстрировали. Начальником у них товарищ Ширманов. Строгий
товарищ, а глаза наглые. Холованов у товарища Сталина - вроде начальника
личной тайной полиции, а Ширманов у Холованова - вроде командира ударной
бригады: если надо, чтобы на кого-то случайно кирпич упал, так это только
Ширманову свистнуть - мигом организует. Профессионал высшего класса. И вся
команда у него того же подбора.
Вообще говоря, ни Ходованов ни Ширманов, ни вся его команда, ни девчонки из
монастыря к исполнениям привлекаться не должны, особенно к массовым. Исполняет
приговоры НКВД. Но бывают ситуации, когда надо ликвидировать тех, кто в лапы
НКВД ни в коем случае попасть не должен. Их Холованов по личному сталинскому
списку в монастыре держит. Иногда монастырь надо разгружать. Именно та
ситуация сегодня. Набралось. Пора приговоры в исполнение приводить. Оно и для
холовановских ребят хорошо, чтобы инстинкты не тупились. И девочкам
монастырским практика: Мировая революция впереди, дело большое, дело кровавое.
Рука пролетариата не дрогнет, это ясно. Но чтобы иметь постоянную уверенность,
что рука не дрогнет, девочек время от времени на массовые исполнения
привлекают. Сегодня Насте выпало.
В первый раз...
Расстелили на земле плащ-палатки, а на них - папки серые. В каждой папке -
судьба человеческая. Судьбы стопочками. Каждая стопка по пятьдесят папок. И
еще четыре - отдельной малой стопочкой.
- Начальник конвоя, всех проверил?
- Всех, товарищ Холованов.
- Тогда выкликай первую партию.
Весел начальник конвоя:
- Антонов, Артищев, Архипов...
Выкликнул пятьдесят фамилий первых по алфавиту, построили группу колонной по
пять. Три конвойных впереди, три сзади, по двое с собаками по сторонам: шаг
вправо, шаг влево - побег, конвой стреляет без предупреждения.
И вперед.
Пошла первая партия к лесу. Остальные сидят. Очереди ждут. Вокруг них тоже
конвой. Тоже с собаками.
Пока выкликают, пока группу формируют да строят, исполнителям делать нечего.
Исполнители в сторонке. Не их это дело.
А когда первая группа в лесу скрылась, тут уж кончай перекур. Побросали
цигарки, сапогами затоптали: от одного окурка великие лесные пожары случаются,
- и вперед. Группу догонять. Колонна всегда медленно идет. Колонну всегда
догонять легко.
Догнали.
Скрипнули ворота: заходи. За воротами поляна лесная. Вся вокруг забором
зеленым обнесена в два роста. Доски внахлест. Поляна вытоптана не то тысячами
ног, не то гуртами скота. Вроде гонят скот лесною дорожкой - загоняют в загон,
подержат немного и дальше гонят. Ничего на той поляне нет. Только шкафы
стальные у забора. Самые обыкновенные шкафы. Серые. В рост человеческий. Точно
как на любом заводе. И на каждом заводе такие шкафы в раздевалках. Тут десять
шкафов в загоне. Неужели переодеваться перед расстрелом? В каждом шкафу по
пять отделений. В дверках на уровне пояса - дырочки. Так на заводах и делается
- дырочки для вентиляции. Дверки шкафов открыты. Одна от ветра - бзинь -
заскрипела. Внутри шкафов, - ни полочек, ни крючочков. А в остальном все точно
как на "Серпе и молоте".
Конвоиры - в сторону, колонна - в загон.
Заперли ворота.
- Внимание, заключенные, делайте, что хотите, но на счете пять в загон пускаю
собак.
Рвутся собаки с поводков. Но не надо их спускать. Одна людям в загоне защита
от собак - в шкафы прятаться.
Собак-то всего четыре, а людей в загоне - пятьдесят. Только никому с собакой
драться не хочется, если рядом шкаф стальной. Рванул этап по шкафам. Это
всегда так: места на всех хватит, но в одну дверку сразу пять, а то и семь
лезут, друг другу морды царапают и челюсти вышибают, в другую - ни одного.
Мордобой, толкотня. Кто сильней - в дверку первым. Разобрались. Захлопнулись
все дверки. Десять шкафов, по пять отделений в каждом. В каждом отделении по
одному. Пятьдесят.
- Главное в нашем деле - что? В затылки стрелять? Нет, девочка. Совсем нет.
Главное разделить их всех. Разделить толпу на индивидуумов. Если они
взбесятся, как их остановить? Так вот, чтоб не взбесились, надо так сделать,
чтобы каждый только о себе думал. Умная голова эти шкафы придумала. На
машину-трехтонку ровно пять помещается. В любое место шкафы подвез и устраивай
расстрельный пункт. Огородил полянку, поставил шкафы и стреляй себе на
здоровье. И считать хорошо. Десять шкафов - пятьдесят мест. У нас сегодня 417
клиентов. Значит, восемь полных загонов с хвостиком. Главное повязать, а как
повязали - дело сделано: стрелять в затылок и дурак умеет.
До чего же ум человеческий доходит. Все оказалось так просто. Ручки в шкафах с
пониманием придуманы. Как захлопнулся в шкафчик, так там и сиди. Дверь
открывается только снаружи.
- Внимание, заключенные! Бушлаты снять!
Неудобно в шкафу бушлат снимать. Больно отсеки узкие. На этот случай дырочки
вентиляционные придуманы. Штыки у нас длинные и тонкие, в любую дырочку
проходят. Так теми штыками нерадивых в пузо: шевелись, падла!
- Внимание, заключенные! Обувь снять!
Это труднее. Не согнуться в шкафу. Только если колено к подбородку тянуть,
шнурки развязывать. Опять нерадивым штыками попадает. Оно вроде и не
убийственно, а все одно противно. Штыком по ребрам.
- Внимание, заключенные! Всем повернуться лицом к стене, руки назад. Пошли
охранники вдоль шкафов: кому, падло, сказано: мордой к стене развернуться! И
штыком туда в дырочку, штыком. Руки назад приказано!
Дядя Вася, вязальщик, закряхтел - теперь его время.
Стоит арестант в шкафу, спиной к двери, руки назад. Открывается дверь, что он
может сделать против двух штыков и двух собак? А собаки от нетерпения
повизгивают. Но собак больше к работе не допускают. Дядя Вася-вязальщик и так
справляется. У него на поясе проволоки стальной пучок. Проволока заранее
кусками нарублена: обернул вокруг кистей, да кусачками и затянул. И выходи из
шкафа. Нечего там больше делать.
- Первого забирай!
И пошел расстрел а две цепочки. В два потока.
Стоит Холованов над ямой, постреливает. Некто в сером рядом - вторым номером.
Один стреляет, другой пистолеты перезаряжает. Потом ролями меняются.
Рядом второй поток. Там товарищ Ширманов с подручным.
А ребята знай вязаных подтаскивают. Из шкафа исполняемого выдергивают, руки
связанные вздернут вверх за спиной, так чтоб голова ниже пупа угнулась, и
бегом его к яме. У ямы руки еще выше к небу вздернут, чтоб на колени пал, а
Ширманов ловко эдак в тот самый момент - бац в затылок.
Чем хорошо из пистолета исполнять? Тем, что у пистолета пуля тупоконечная. У
винтовочного патрона (он же и к пулемету) пуля остроконечная. Она на дальние
расстояния предназначена летать. Та прошивает насквозь. А пистолетная
тупоголовая - толкающая: идущего на тебя - остановит, стоящего на коленях -
опрокинет. Пистолетная пуля тем хороша, что не только убивает на краю
стоящего, но и толкает его в яму.
- Товарищ Ширманов, дайте пострелять немножко.
- Ну, постреляй.
Встал на место веселый гармонист Ваня Камаринский и пошел стрелять. Только
успевают подтаскивать! Ваню сменил Семка Белоконь. На другой цепочке тоже
замена - дядя Вася-вязатель прибежал: всем пострелять хочется.
Всем работы на расстреле хватает. Конвой вторую партию подогнал, по шкафам
разогнал: бушлаты снять, сапоги снять, мордами к стене!
Воры перекованные бушлаты вяжут в связки по десять, а обувь - гроздьями. Тут
порядок должен быть: сначала сапоги и ботинки в пары связать, потом пары по
размерам разобрать, потом в связки связать - ив машину. И бушлаты в машину
грузят. Всякие бушлаты. Рваные в основном. Но попадаются и ничего.
Перекованные, не будь дураками, свои бушлаты скинут, вроде от жары, и в общую
кучу их. А из общей кучи хвать другой, который получше. И ботинок куча. И там
попадаются не очень рваные. Так перекованные их себе. А свои - в кучу.
Конвой на это не реагирует. Не один ли конвою черт. Главное, чтоб потом
бушлатов и ботинок по количеству правильно было. И если перекованные подменили
свое на чужое, так это делу не вредит. Работа у перекованных нервная, пусть
пользуются.
Дело вроде простое. Бац, бац. И еще - бац, бац. Но требует времени. Пригнали
третью партию. Разогнали по шкафам. Раздели, повязали. Постреляли. Еще одну
пригнали. По шкафам разогнать - минутное дело. И раздеть - не проблема. Не
проблема и стрелять. Вязать проволокой - вот в чем загвоздка. Бросил Ширманов
всех исполнителей на вязание. Чтоб не по одному вязать, а сразу человек по
пятьшесть. Помогло. Быстрее дело пошло.
И перекованным веселее. Только сменили бушлаты, а тут новая партия
раздевается. Глядишь, бушлатик и лучший окажется. И ботиночки попадаются. Из
четырехсот человек у кого-то да и окажутся новые ботинки. И бушлат можно
выбрать - залюбуешься. Так что после пятой партии перекованные все в новеньких
бушлатах, все новыми ботинками поскрипывают. Двенадцать их человек. Правда,
работу их легкой не назовешь. Яма - чья работа? Их работа. Но яму не только
выкопать надо. В яме работать надо. Трупы по яме растаскивать. Трупы
укладывать надо. По краям порядочком, посредине - навалом. Настреляют человек
двадцать, стоп стрельбе, перекованные - в яму, укладка.
Исполнители качественно работают, но такова уж человеческая порода: голова
прострелена, а он еще жив. Тогда заявка наверх: тут один шевелится, добейте.
Или сами перекованные добивают ломом. Исполнители тоже помогают, как
настреляют человек двадцать, так перед тем, как перекованных на укладку
пустить, в кучу стреляют.
Для верности.
В два часа тетя Маша обед подвезла: что, работнички, проголодались?
Холованов к народу обращается: сейчас обедать будем или дело закончим? Строгий
он командир, но работа идет напряженная, и в такие моменты люди сближаются.
Люди понимают друг-друга с полуслова, субординация сейчас только мешает.
Потому Холованов в таких ситуациях демократичен: что, мужики, скажете?
А что скажешь? Оно и так хорошо, и так. Неплохо бы дело завершить, а потом
отобедать. Сделал дело - гуляй смело. С другой стороны - дела вроде и немного,
всего две партии осталось с хвостиком, но ведь ямы закапывать, акт о
проделанной работе составлять, да то, да се. В общем, давай обедать.
Полянка у самой ямы восхитительная. Разбросали одеяла на траве. Вроде
скатерти. Тетя Маша раскладывает хлеба душистого краюхи, помидоры горками,
огурцы, в котелки борщ разливает. А водки - ни грамма. Водка только до и
после. Строгая:
- А ну, все руки мыть!
Говорят знающие люди, что сновидения мимолетны. Нам иногда кажется, что
сновидение, тянулось много часов, а оно проскочило в секунды. Просто
интенсивность работы мозга во сне совсем другая. Во сне наш мозг живет
отдельной от нас жизнью, он может дремать, но может вдруг взрываться
чудовищным извержением мысли. Во сне - наш мозг может помимо нашей воли
слагать бессмертные сочетания слов и звуков, превращая их в стихи и мелодии,
во сне наша мысль может блуждать в миллионах тупиков бесконечных лабиринтов, а
может стремительно рваться вперед и вверх к открытиям, опровергая и
опрокидывая истины, которые опровергнуть нельзя. Во сне наш мозг в тысячи раз
смелее. Он способен найти решения неразрешимым задачам. Он способен увидеть
будущее. И не зря мы иногда попадаем в ситуацию, которую раньше видели в
сновидениях.
Говорят, что и в момент смерти наш мозг работает совсем не так, как в жизни.
Когда приток крови к мозгу прекращается, мозг как бы взрывается в своем
последнем сверхмощном импульсе. И совсем не зря те, кто чудом избежал смерти,
но уже был в ее когтях, рассказывают, что в самый последний момент видели всю
свою жизнь в миллионах подробностей. Совсем не зря в момент катастрофы время
как бы растягивается. Мы видим несущийся на нас локомотив так, как будто видим
кадры замедленного фильма. Но время не растягивается, просто в оставшиеся
мгновенья мы способны увидеть и осознать гораздо больше, чем в обстановке
нормальной.
Смотрит Настя в лица расстреливаемых, замирая от восторга и ужаса. В момент,
когда пуля пробивает человечью голову, лицо убиваемого выражает столько
эмоций, словно в доли секунды человек смог услышать сразу весь "Реквием"
Моцарта или прочитать "Шинель" Гоголя.
Каждому свое. Один в момент смерти переполнен яростью, другой - неутоленной
жаждой мести, третий вдруг понимает сладость смирения и умирает в блаженстве,
прощая врагов. Разные в людях чувства, но ясно Насте, что чувства убиваемых не
мимолетны. Время для них течет совсем не так, как для тех, кто пока остается
жить. За доли секунды, за самые последние доли убиваемые успевают прожить,
понять и прочувствовать больше, чем успели за долгие годы, а может быть
больше, чем за всю жизнь.
Заполнилась яма с одного края почти до самого верха. Там сразу и присыпали
землей.
- Отстрелялись. Хорошо отстрелялись. Яма только не засыпана с другой стороны.
Ну это дело не трудное. Копать тяжело, завалить - не проблема.
Ширманов акт, составляет, дядя Вася - ведомость расхода боеприпасов.
Перекованные собирают последние бушлаты и ботинки. У самых шкафов.
Подписал Холованов акт. Поманил пальцем собаководов. Те знаки начальственные
без подсказок понимают - с собаками к шкафам.
- Эй, ребята, - Холованов перекованным, - мы сегодня четыреста четыре
человечка утешили, а в плане вас четыреста семнадцать. Вас тоже ведь в план
включили.
Про то, что надо прятаться в шкафах, он не говорил. Сами понимать должны. Если
собак спустили, так прячьтесь. А их спустили. Собакам тоже практика нужна.
Быстро перекованные по шкафам попрятались. Собаки только троих изорвать
успели, да и то не сильно. Оттащили собак.
- Покрасовались в новых бушлатах? Ботинки новые не жмут? Снимайте, ребята.
Мордами - круу-гом! Руки назад! В делах ваших написано, что встали на путь
исправления, а на мой взгляд, горбатого могила исправит.
Вой в кабинках железных, рев. Это ничего. Войте, визжите - на спецучастке
свобода. Хоть мяукайте, если нравится.
- Тетя Маша, у нас еще двенадцать. Пострелять не хочется?
- Да ну вас, охальники, смертоубийством заниматься. Кончайте скорее и
подходите водку пить.
Чем расстрел хорош?
Тем расстрел хорош, что романтикой веет. Как на Гражданской войне. Запах
костра, запах дыма порохового, шинель порохом пропахла. И чувство выполненного
долга душу греет. Хорошо.
Ликвидировали четыреста шестнадцать, а в списке четыреста семнадцать. Еще
один. Этот особый.
Это американский инженер, специалист по подслушиванию. Этого Холованов лично
стреляет.
Вот и все. И вечер.
Хорошо вечером на Волге. Лещ в плавнях плещет. Из-за реки песня плывет.
Пароход колесами шлепает. Бакены загорелись. Красные и белые огонечки.
Все в команде исполнителей любят массовые расстрелы. Потому как массовый на
свежем воздухе.
Когда десять, двадцать, тридцать клиентов в кремлевском подвале исполняют, то
романтики никакой. Отработал день и едешь усталым домой в трамвае среди таких
же уставших за день людей. А если больше сотни, так это на природе. Лес. Река.
Вечер у костра. После исполнения - по сто граммов. Это воспринимается как
медикамент. Как кисленькая витаминка после укола. Ста граммов не хватает. Душа
больше просит. Потому вечерами после расстрелов каждый свое достает.
Все - на общий стол. В такие вечера ранги не признаются. Все - свои. Все -
друзья. Все - певцы.
Что больше всего сплачивает людей? Совместная работа. Чем труднее работа, чем
ответственнее она, тем крепче дружба между теми, кто ее выполняет. Пылает
костер, жаром пышет, искры хороводом в небо, тушенка в банках, колбаса
копченая - не разрежешь. Дядя Вася-вязатель палочкой картошки печеные из огня
катает.
А водка горькая.

Виктор Шендерович. Птичку жалко.

Эта птичка, по-латыни называемая Himantopus himantopus, обитает неподалеку от крокодиловой пасти, в которой и кормится, к обоюдному удовольствию.

Потому что, с одной стороны, в крокодиловых зубах застревает полно жратвы… — да, собственно, и с другой стороны застревает не меньше!

Жратвы там полно со всех сторон. И все это круглосуточно гниет и производит смрадный запах, а кругом люди, и крокодилу до зарезу нужен кто-нибудь эдакий… в гигиенических целях, для связей с общественностью.

Чтобы не так пахло на весь мир.

А в идеале, если повезет, — чтобы вообще закосить под человека. Потому что однажды могут и пустить на сандалии, прецеденты были.

На сандалии крокодилу идти не хочется, но изменить собственным привычкам он уже не может. Поздно пить боржоми: он очень немолодой крокодил классической закалки — холодная голова, цепкие лапы… ну вы помните. Короче, что выросло, то выросло, из пасти пахнет сильно, и с этим имиджем надо что-то делать.

А тут как раз птичка на подхвате, и не одна, а очень много птичек — мирных, прелестных, либерально ориентированных, иногда даже и всенародно любимых. Никакой любви к старой рептилии они не испытывают и промеж себя называют его не иначе как ящером и ошибкой эволюции, — но голод не тетка, а в зубах у ошибки эволюции по традиции застревают такие куски, что мама, не горюй.

А у птички дети.

И птичка, преодолевая когнитивный диссонанс, начинает рассуждать так: ну кому будет хуже, если я немного постолуюсь возле этой твари? Я же не виновата, что мир устроен именно так, а не иначе! Я не возьму, другие налетят, и будет еще хуже (потому что другие — это всегда хуже).

А я поем и от полноты сил спою, — а я хорошо пою, и отлично танцую, и зашибись дирижирую! А вы бы видели, как я руковожу учреждениями культуры и научными институтами! А сколько пользы, поблизости от этого крокодила, я принесу в общественном плане!

Да, решает птичка, холодея от гражданского мужества: я сяду ему на башку и чирикну прямо в ухо о необходимости коренной либерализации. Вдруг он, гадина, разрыдается и перестанет жрать нас всех живьем? Или существенно снизит норму. В крайнем случае, моя совесть чиста — я же чирикнула!


Да, решает птичка, холодея от гражданского мужества: я сяду ему на башку и чирикну прямо в ухо о необходимости коренной либерализации. Вдруг он, гадина, разрыдается и перестанет жрать нас всех живьем? Или существенно снизит норму



Не съест же он меня за это, я же системная птичка! И кто ему еще так почистит зубы перед саммитом?

Да, решает птичка, только эволюционный путь, никаких потрясений! Еще неизвестно, кто вынырнет из нашей мутной воды на смену этому. А с этим вроде и контакт наладился, такая удача…

Нет, надо проявить такт и героическое терпение, и растить исподтишка очередное свободное поколение, питаясь возле этого ископаемого, — а однажды, глядишь, и вымрет кормилец самостоятельно. Не вечный же он, в конце концов!

А нравы тем временем как-нибудь сами собой смягчатся, потомки еще спасибо скажут…

Так рассуждает психически изломанная юная птичка — а бывалая птичка по соседству, обслуживающая восемнадцатую рептилию, давно задолбила свои когнитивные диссонансы и просто хавает в очередной начальственной пасти, не приходя в сознание, и никуда не летает, и ничего не чирикает, и сама все больше напоминает крокодила.

А крокодил в свободное от дарвинизма время слушает все эти птичьи песни о либерализации — некоторые из которых сочинил сам, от скуки, в печальные часы несварения желудка. Слушает и думает: как же я вас всех сделал, мелочь пернатая, властители дум!

И в эти минуты улыбка невольно приоткрывает его крепкие зубы, которые уже не вычистишь никаким персоналом.

Cлучай с йеху и другие истории нашего зоопарка

 Отрывки из книги В. Шендеровича

«Если бы моей маме рассказали, что ее младшенький, боявшийся школьных уборщиц, учивший этюды Черни — Гедике и переходивший улицу на зеленый свет, станет уголовно подсудимым и фигурантом еще полудюжины уголовных и административных дел, она бы упала в обморок — и в некотором смысле правильно бы сделала» — так начинает свою книгу Виктор Шендерович. Книга вышла в издательстве «Новая газета», состоит она из одиннадцати историй и завершается послесловием Юрия Роста. Под обложкой — разные времена, разные случаи и уж совсем разные жанры: от чистой клоунады до сюжетов весьма драматических… 



...За сравнение российских парламентариев с человекоподобными йеху, описанными у декана Свифта, я готов просить прощения, но у йеху... http://www.novayagazeta.ru/data/2009/141/20.html